Неточные совпадения
У нас теперь не то в предмете:
Мы лучше поспешим на бал,
Куда стремглав в ямской карете
Уж мой Онегин поскакал.
Перед померкшими
домамиВдоль сонной
улицы рядами
Двойные фонари карет
Веселый изливают свет
И радуги на снег наводят;
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный
дом;
По цельным окнам тени ходят,
Мелькают профили голов
И дам и модных чудаков.
Въезд в какой бы ни было город, хоть даже в столицу, всегда как-то бледен; сначала все серо и однообразно: тянутся бесконечные заводы да фабрики, закопченные дымом, а потом уже выглянут углы шестиэтажных
домов, магазины, вывески, громадные перспективы
улиц, все в колокольнях, колоннах, статуях, башнях, с городским блеском, шумом и громом и всем, что на диво произвела рука и мысль человека.
Прогулку сделали они недалекую: именно, перешли только на другую сторону
улицы, к
дому, бывшему насупротив гостиницы, и вошли в низенькую стеклянную закоптившуюся дверь, приводившую почти в подвал, где уже сидело за деревянными столами много всяких: и бривших и не бривших бороды, и в нагольных тулупах и просто в рубахе, а кое-кто и во фризовой шинели.
Никто не видал, чтобы он хоть раз был не тем, чем всегда, хоть на
улице, хоть у себя
дома; хоть бы раз показал он в чем-нибудь участье, хоть бы напился пьян и в пьянстве рассмеялся бы; хоть бы даже предался дикому веселью, какому предается разбойник в пьяную минуту, но даже тени не было в нем ничего такого.
Колымага, сделавши несколько поворотов из
улицы в
улицу, наконец поворотила в темный переулок мимо небольшой приходской церкви Николы на Недотычках и остановилась пред воротами
дома протопопши.
Местами эти
дома казались затерянными среди широкой, как поле,
улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и живости.
Но вот ее шляпка мелькнула через
улицу; она вбежала в ворота одного из лучших
домов Пятигорска.
Дойдя до поворота во вчерашнюю
улицу, он с мучительною тревогой заглянул в нее, на тот
дом… и тотчас же отвел глаза.
Мещанин скосил на него глаза исподлобья и оглядел его пристально и внимательно, не спеша; потом медленно повернулся и, ни слова не сказав, вышел из ворот
дома на
улицу.
— Я Родион Романыч Раскольников, бывший студент, а живу в
доме Шиля, здесь в переулке, отсюда недалеко, в квартире нумер четырнадцать. У дворника спроси… меня знает. — Раскольников проговорил все это как-то лениво и задумчиво, не оборачиваясь и пристально смотря на потемневшую
улицу.
— А ты, такая-сякая и этакая, — крикнул он вдруг во все горло (траурная дама уже вышла), — у тебя там что прошедшую ночь произошло? а? Опять позор, дебош на всю
улицу производишь. Опять драка и пьянство. В смирительный [Смирительный — т. е. смирительный
дом — место, куда заключали на определенный срок за незначительные проступки.] мечтаешь! Ведь я уж тебе говорил, ведь я уж предупреждал тебя десять раз, что в одиннадцатый не спущу! А ты опять, опять, такая-сякая ты этакая!
Измучившееся чахоточное лицо ее смотрело страдальнее, чем когда-нибудь (к тому же на
улице, на солнце, чахоточный всегда кажется больнее и обезображеннее, чем
дома); но возбужденное состояние ее не прекращалось, и она с каждою минутой становилась еще раздраженнее.
С замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему
дому, выходившему одною стеной на канаву, а другою в-ю
улицу.
Несколько людей стояло при самом входе в
дом с
улицы, глазея на прохожих; оба дворника, баба, мещанин в халате и еще кое-кто. Раскольников пошел прямо к ним.
Люди толпой шли по
улицам; ремесленники и занятые люди расходились по
домам, другие гуляли; пахло известью, пылью, стоячею водой.
Тужите, знай, со стороны нет мочи,
Сюда ваш батюшка зашел, я обмерла;
Вертелась перед ним, не помню что врала;
Ну что же стали вы? поклон, сударь, отвесьте.
Подите, сердце не на месте;
Смотрите на часы, взгляните-ка в окно:
Валит народ по
улицам давно;
А в
доме стук, ходьба, метут и убирают.
Казалось, как будто, не вынося мучений в
домах, многие нарочно выбежали на
улицу: не ниспошлется ли в воздухе чего-нибудь, питающего силы.
Сидящий на коне всадник чуть-чуть не доставал рукою жердей, протянутых через
улицу из одного
дома в другой, на которых висели жидовские чулки, коротенькие панталонцы и копченый гусь.
Жиды беспрестанно посматривали в одну сторону
улицы; наконец в конце ее из-за одного дрянного
дома показалась нога в жидовском башмаке и замелькали фалды полукафтанья.
— То-то само! Сидел бы
дома да твердил уроки, чем бегать по
улицам! Вот когда Илья Ильич опять скажет, что ты по-французски плохо учишься, — я и сапоги сниму: поневоле будешь сидеть за книжкой!
В Гороховой
улице, в одном из больших
домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.
Обломов отправился на Выборгскую сторону, на новую свою квартиру. Долго он ездил между длинными заборами по переулкам. Наконец отыскали будочника; тот сказал, что это в другом квартале, рядом, вот по этой
улице — и он показал еще
улицу без
домов, с заборами, с травой и с засохшими колеями из грязи.
Вечером в тот же день, в двухэтажном
доме, выходившем одной стороной в
улицу, где жил Обломов, а другой на набережную, в одной из комнат верхнего этажа сидели Иван Матвеевич и Тарантьев.
Он не спал всю ночь: грустный, задумчивый проходил он взад и вперед по комнате; на заре ушел из
дома, ходил по Неве, по
улицам, Бог знает, что чувствуя, о чем думая…
— Вы бы с братцем поговорили, — отвечала она, — они живут через
улицу, в
доме Замыкалова, вот здесь; еще погреб в
доме есть.
— Что ж, хоть бы и уйти? — заметил Захар. — Отчего же и не отлучиться на целый день? Ведь нездорово сидеть
дома. Вон вы какие нехорошие стали! Прежде вы были как огурчик, а теперь, как сидите, Бог знает на что похожи. Походили бы по
улицам, посмотрели бы на народ или на другое что…
Скажут, может быть, что в этом высказывается добросовестная домохозяйка, которой не хочется, чтоб у ней в
доме был беспорядок, чтоб жилец ждал ночью на
улице, пока пьяный дворник услышит и отопрет, что, наконец, продолжительный стук может перебудить детей…
— Да, у нас много кур; мы продаем яйца и цыплят. Здесь, по этой
улице, с дач и из графского
дома всё у нас берут, — отвечала она, поглядев гораздо смелее на Обломова.
Прошло пять лет. Многое переменилось и на Выборгской стороне: пустая
улица, ведущая к
дому Пшеницыной, обстроилась дачами, между которыми возвышалось длинное, каменное, казенное здание, мешавшее солнечным лучам весело бить в стекла мирного приюта лени и спокойствия.
Так проходили дни. Илья Ильич скучал, читал, ходил по
улице, а
дома заглядывал в дверь к хозяйке, чтоб от скуки перемолвить слова два. Он даже смолол ей однажды фунта три кофе с таким усердием, что у него лоб стал мокрый.
Бывало и то, что отец сидит в послеобеденный час под деревом в саду и курит трубку, а мать вяжет какую-нибудь фуфайку или вышивает по канве; вдруг с
улицы раздается шум, крики, и целая толпа людей врывается в
дом.
Неласково
Глядит на них семья,
Они в
дому шумливые,
На
улице драчливые,
Обжоры за столом…
А день сегодня праздничный,
Куда пропал народ?..»
Идут селом — на
улицеОдни ребята малые,
В
домах — старухи старые,
А то и вовсе заперты
Калитки на замок.
Его благородию, милостивому государю, Ивану Васильевичу Тряпичкину, в Санкт-Петербурге, в Почтамтскую
улицу, в
доме под номером девяносто седьмым, поворотя на двор, в третьем этаже направо».
Из мрака, который сперва скрывал все предметы в окне, показывались понемногу: напротив — давно знакомая лавочка, с фонарем, наискось — большой
дом с двумя внизу освещенными окнами, посредине
улицы — какой-нибудь ванька с двумя седоками или пустая коляска, шагом возвращающаяся домой; но вот к крыльцу подъехала карета, и я, в полной уверенности, что это Ивины, которые обещались приехать рано, бегу встречать их в переднюю.
Обед стоял на столе; она подошла, понюхала хлеб и сыр и, убедившись, что запах всего съестного ей противен, велела подавать коляску и вышла.
Дом уже бросал тень чрез всю
улицу, и был ясный, еще теплый на солнце вечер. И провожавшая ее с вещами Аннушка, и Петр, клавший вещи в коляску, и кучер, очевидно недовольный, — все были противны ей и раздражали ее своими словами и движениями.
И, получив утвердительный ответ, Степан Аркадьич, забыв и о том, что он хотел просить Лидию Ивановну, забыв и о деле сестры, с одним желанием поскорее выбраться отсюда, вышел на цыпочках и, как из зараженного
дома, выбежал на
улицу и долго разговаривал и шутил с извозчиком, желая привести себя поскорее в чувства.
Небольшой дворянский домик на московский манер, в котором проживала Авдотья Никитишна (или Евдоксия) Кукшина, находился в одной из нововыгоревших
улиц города ***; известно, что наши губернские города горят через каждые пять лет. У дверей, над криво прибитою визитною карточкой, виднелась ручка колокольчика, и в передней встретила пришедших какая-то не то служанка, не то компаньонка в чепце — явные признаки прогрессивных стремлений хозяйки. Ситников спросил,
дома ли Авдотья Никитишна?
Дома какие,
улицы, а обчество, образованье — просто удивленье!..
Через
улицу от господского
дома до конторы, в косвенном направлении, лежали доски: предосторожность весьма полезная, потому что кругом, благодаря нашей черноземной почве и продолжительному дождю, грязь была страшная.
Мы начали торговаться тут же на
улице, как вдруг из-за угла с громом вылетела мастерски подобранная ямская тройка и лихо остановилась перед воротами Ситникова
дома.
Среди ленивых облаков, которые почти каждый день уныло сеяли дождь, солнце появлялось ненадолго, неохотно и бесстрастно обнажало грязь
улиц, копоть на стенах
домов.
Дронов с утра исчезал из
дома на
улицу, где он властно командовал группой ребятишек, ходил с ними купаться, водил их в лес за грибами, посылал в набеги на сады и огороды.
Самгин с недоумением, с иронией над собой думал, что ему приятно было бы снова видеть в
доме и на
улице защитников баррикады, слышать четкий, мягкий голос товарища Якова.
Толпа прошла, но на
улице стало еще более шумно, — катились экипажи, цокали по булыжнику подковы лошадей, шаркали по панели и стучали палки темненьких старичков, старушек, бежали мальчишки. Но скоро исчезло и это, — тогда из-под ворот
дома вылезла черная собака и, раскрыв красную пасть, длительно зевнув, легла в тень. И почти тотчас мимо окна бойко пробежала пестрая, сытая лошадь, запряженная в плетеную бричку, — на козлах сидел Захарий в сером измятом пыльнике.
Они сидят
дома, заперев ворота, заряжая ружья дробью, точно собираясь ворон стрелять, а семидесятилетний старик, вооруженный зонтиком, а слепой фабрикант варенья и конфект вышли на
улицу защищать свои верования.
Этой части города он не знал, шел наугад, снова повернул в какую-то
улицу и наткнулся на группу рабочих, двое были удобно, головами друг к другу, положены к стене, под окна
дома, лицо одного — покрыто шапкой: другой, небритый, желтоусый, застывшими глазами смотрел в сизое небо, оно крошилось снегом; на каменной ступени крыльца сидел пожилой человек в серебряных очках, толстая женщина, стоя на коленях, перевязывала ему ногу выше ступни, ступня была в крови, точно в красном носке, человек шевелил пальцами ноги, говоря негромко, неуверенно...
Из
дома на дворе перебрались в
дом окнами на
улицу, во второй этаж отремонтированной для них уютной квартиры.
Дни и ночи по
улице, по крышам рыкал не сильный, но неотвязный ветер и воздвигал между
домами и людьми стены отчуждения; стены были невидимы, но чувствовались в том, как молчаливы стали обыватели, как подозрительно и сумрачно осматривали друг друга и как быстро, при встречах, отскакивали в разные стороны.
В чистеньком городке, на тихой, широкой
улице с красивым бульваром посредине, против ресторана, на веранде которого, среди цветов, играл струнный оркестр, дверь солидного, но небольшого
дома, сложенного из гранита, открыла Самгину плоскогрудая, коренастая женщина в сером платье и, молча выслушав его объяснения, провела в полутемную комнату, где на широком диване у открытого, но заставленного окна полулежал Иван Акимович Самгин.